Неточные совпадения
Промозглый сырой чулан с запахом сапогов и онуч гарнизонных солдат, некрашеный
стол, два скверных стула, с
железною решеткой окно, дряхлая печь, сквозь щели которой шел дым и не давало тепла, — вот обиталище, где помещен был наш <герой>, уже было начинавший вкушать сладость жизни и привлекать внимание соотечественников в тонком новом фраке наваринского пламени и дыма.
На краю
стола стоял догоравший сальный огарок в
железном подсвечнике.
— Сочинил — Савва Мамонтов, миллионер,
железные дороги строил, художников подкармливал, оперетки писал. Есть такие французы? Нет таких французов. Не может быть, — добавил он сердито. — Это только у нас бывает. У нас, брат Всеволод, каждый рядится… несоответственно своему званию. И — силам. Все ходят в чужих шляпах. И не потому, что чужая — красивее, а… черт знает почему! Вдруг — революционер, а — почему? — Он подошел к
столу, взял бутылку и, наливая вино, пробормотал...
Каждое утро, в девять часов, Клим и Дронов поднимались в мезонин к Томилину и до полудня сидели в маленькой комнате, похожей на чулан, куда в беспорядке брошены три стула,
стол,
железный умывальник, скрипучая деревянная койка и множество книг.
У него незаметно сложилось странное впечатление: в России бесчисленно много лишних людей, которые не знают, что им делать, а может быть, не хотят ничего делать. Они сидят и лежат на пароходных пристанях, на станциях
железных дорог, сидят на берегах рек и над морем, как за
столом, и все они чего-то ждут. А тех людей, разнообразным трудом которых он восхищался на Всероссийской выставке, тех не было видно.
В его воспоминании были: шествие арестантов, мертвецы, вагоны с решетками и запертые там женщины, из которых одна мучается без помощи родами, а другая жалостно улыбается ему из-зa
железной решетки. В действительности же было перед ним совсем другое: уставленный бутылками, вазами, канделябрами и приборами
стол, снующие около
стола проворные лакеи. В глубине залы перед шкапом, за вазами с плодами и бутылками, буфетчик и спины подошедших к буфету отъезжающих.
Только после смерти Карташева выяснилось, как он жил: в его комнатах, покрытых слоями пыли, в мебели, за обоями, в отдушинах, найдены были пачки серий, кредиток, векселей. Главные же капиталы хранились в огромной печи, к которой было прилажено нечто вроде гильотины: заберется вор — пополам его перерубит. В подвалах стояли
железные сундуки, где вместе с огромными суммами денег хранились груды огрызков сэкономленного сахара, стащенные со
столов куски хлеба, баранки, веревочки и грязное белье.
Кроме того, —
железных дорог тогда еще не было, — по зимам шли обозы с его сухарями, калачами и сайками, на соломе испеченными, даже в Сибирь. Их как-то особым способом, горячими, прямо из печи, замораживали, везли за тысячу верст, а уже перед самой едой оттаивали — тоже особым способом, в сырых полотенцах, — и ароматные, горячие калачи где-нибудь в Барнауле или Иркутске подавались на
стол с пылу, с жару.
Она подлежит всей принудительности этой действительности,
железной ее необходимости; от моей воли, от моей личности нисколько не зависит «верить» или «не верить» в существование этого
стола: довольно мне его пощупать или об него стукнуться, чтобы
стол предстал предо мной во всей непререкаемой действительности.
А там станция, набитая ямщиками, горячие щи на
столе, рюмка водки, и опять звездочки в небе, опять дорога, звон колокольчика и то благодатное убаюкивающее чувство, какого никогда не испытываешь ни на
железных дорогах, ни на пароходах.
На письменном
столе, кроме бумаг и конторских книг, кучей лежали свернутые трубочкой планы и чертежи, части деревянной модели, образчики
железных руд, пробы чугуна и железа и еще множество других предметов, имевших специально заводское значение.
Между окнами стоял небольшой письменный
стол, у внутренней стены простенькая
железная кровать под белым чехлом, ночной столик, этажерка с книгами в углу, на окнах цветы, — вообще вся обстановка смахивала на монастырскую келью и понравилась Привалову своей простотой.
Комната девушки с двумя окнами выходила в сад и походила на монашескую келью по своей скромной обстановке: обтянутый пестрым ситцем диванчик у одной стены, четыре стула,
железная кровать в углу, комод и шкаф с книгами, письменный
стол, маленький рабочий столик с швейной машиной — вот и все.
У стены, напротив
стола, стоял низкий турецкий диван, в углу
железный несгораемый шкаф, в другом — этажерка.
На
столе догорал огарок в
железном ночнике и стоял полуштоф, почти опорожненный.
На
столе горел такой же
железный ночник с сальною свечкой, как и в той комнате, а на кровати пищал крошечный ребенок, всего, может быть, трехнедельный, судя по крику; его «переменяла», то есть перепеленывала, больная и бледная женщина, кажется, молодая, в сильном неглиже и, может быть, только что начинавшая вставать после родов; но ребенок не унимался и кричал, в ожидании тощей груди.
Патап Максимыч своими руками отпер
железный сундук. На
столе, поставленном возле, стал он раскладывать найденные бумаги — в одну сторону откладывать тучные пачки серий, ломбардные билеты, наличные деньги; по другую векселя — и сохранные расписки, в третью сторону клал купчие крепости и закладные разных людей. Особо клал Патап Максимыч счета и торговые книги, особо контракты и условия. Завещания не нашлось.
Жилище батарейного командира, которое указал ему часовой, был небольшой 2-х этажный домик со входом с двора. В одном из окон, залепленном бумагой, светился слабый огонек свечки. Денщик сидел на крыльце и курил трубку. Он пошел доложить батарейному командиру и ввел Володю в комнату. В комнате между двух окон, под разбитым зеркалом, стоял
стол, заваленный казенными бумагами, несколько стульев и
железная кровать с чистой постелью и маленьким ковриком около нее.
На
железной кровати, стоявшей под главным ковром, с изображенной на нем амазонкой, лежало плюшевое ярко-красное одеяло, грязная прорванная кожаная подушка и енотовая шуба; на
столе стояло зеркало в серебряной раме, серебряная ужасно грязная щетка, изломанный, набитый масляными волосами роговой гребень, серебряный подсвечник, бутылка ликера с золотым красным огромным ярлыком, золотые часы с изображением Петра I, два золотые перстня, коробочка с какими-то капсюлями, корка хлеба и разбросанные старые карты, и пустые и полные бутылки портера под кроватью.
В углу, между соседнею дверью и круглою
железною печкою, стояла узкая деревянная кроватка, закрытая стеганым бумажным одеялом; развернутый ломберный
стол, на котором валялись книги, листы бумаги, высыпанный на бумагу табак, половина булки и тарелка колотого сахару со сверточком чаю; три стула, одно кресло с засаленной спинкой и ветхая этажерка, на которой опять были книги, бумаги, картузик табаку, человеческий череп, акушерские щипцы, колба, стеклянный сифон и лакированный пояс с бронзовою пряжкой.
Ломберный
стол стоял в глубине террасы влево; вправо, ближе к балюстраде, было несколько
железных садовых
столов, стульев и кресел. На одном из них сидела с книжкою в руках и княжна Маргарита, положившая при появлении Гиршфельда книжку на колени и устремившая на него в упор взгляд своих больших глаз.
Нагорелая сальная свеча освещала его опухшее лицо и какие-то посоловелые, остановившиеся безжизненные глаза, устремленные в раскрытую испещренную рядом цифр страницу большой книги, лежавшей рядом со счетами на
столе, под которым был привинчен
железный сундук.
Разумеется, первое дело самовар, и затем уже является на
стол посильная, зачерствевшая от времени закуска, и прилаживается складная
железная кровать, без которой в Крутогорской губернии путешествовать так же невозможно, как невозможно быть станционному дому без клопов и тараканов.
Стены ее были выкрашены свежей масляной краской, асфальтовый пол был натерт воском, а
железная кровать со всем необходимым,
стол и табурет составляли ее убранство.
Дальше — так: едва я успел взять кубик на вилку, как тотчас же вилка вздрогнула у меня в руке и звякнула о тарелку — и вздрогнули, зазвенели
столы, стены, посуда, воздух, и снаружи — какой-то огромный, до неба,
железный круглый гул — через головы, через дома — и далеко замер чуть заметными, мелкими, как на воде, кругами.
Странное ощущение: я чувствовал ребра — это какие-то
железные прутья и мешают — положительно мешают сердцу, тесно, не хватает места. Я стоял у стеклянной двери с золотыми цифрами: I-330. I, спиною ко мне, над
столом, что-то писала. Я вошел…
Действительно, лицо его было страшно в эту минуту. Мрачные глаза потухли, а на висках и в щеках, словно
железные, упруго и круто заходили старческие мускулы. Майор только уперся напряженными пальцами в
стол и стоял неподвижно. Он ломал себя нравственно, делал над собою какое-то страшное усилие, пряча в самую сокровенную глубину души великий груз своего неисходного горя. Устинов, отвернувшись, слышал только, как раза два коротким, невыразимо-болезненным скрежетом заскрипели его зубы.
Меблировка состояла из
железной кровати с матрацем и подушкой, набитыми шерстью, и покрытой байковым одеялом, сомнительной чистоты. У другой стены стояли стул и дубовый
стол, над которым висели тюремные правила, обязательные для каждого заключенного.
Да и самое исчезновение было, по рассказам рабочих, крайне загадочно, не могла же на самом деле она, без всяких сборов, прямо от чайного
стола бежать на станцию
железной дороги, бросив в доме совершенно чужого пьяного человека. Это было просто безумием, на которое была — он знал это — неспособна благоразумная Настя.
— Так нужно, — отвечала Алина, и затем, вынув из несгораемого шкафа большой саквояж, туго набитый драгоценными вещами залогодателей, подала его Кишенскому и велела держать, а сама быстро обежала квартиру, взяла еще несколько ценных вещей, оставшихся в небольшом количестве, свернула все это в шитую гарусную салфетку; собрала все бумаги с письменного
стола Висленева, отнесла их в темную кладовую, запиравшуюся
железною дверью, и разложила их по полкам.
Диван с валяющимися на нем газетами, пустые бутылки по углам, стаканы и недопитая бутылка на
столе, среди сигар, галстуков и перчаток; у двери — темный старинный шкаф, в бок которому упиралась
железная койка, с наспех наброшенным одеялом, — вот все, что я успел рассмотреть, оглянувшись несколько раз.
Клеенка во весь пол, большой диван и перед ним круглый
стол, несколько кресел и стульев, ящик, где хранятся карты, ящики с хронометрами и денежный
железный сундук — таково было убранство большой каюты. Все было прочно, солидно и устойчиво и могло выдерживать качку.
В каждой комнате:
железная кровать, комод, конторка, зеркало, стул,
стол для умывания, вместе и ночной. На конторке чернильница и подсвечник со щипцами.
Граф Свянторжецкий твердой походкой поднялся на крыльцо избушки и взялся за
железную скобу двери. Последняя легко отворилась, и граф вошел в первую горницу, обстановку которой мы уже ранее описали. За большим
столом, заваленным рукописями, сидел над развернутой толстой книгой патер Вацлав. Он не торопясь поднял голову.
Все чаще и чаще становился грохот колодок и роликов о
железные настилы
столов, — как будто стальные мячики редким, начинающимся летним дождем били по
железной крыше.
Длинные
столы. Перед ними — баки с коричневым лаком. Мускулистые лакировщики снимают с вагонетки тяжелые
железные полосы, — они почему-то называются рамками. На полосах густо сидят готовые галоши. Ставят рамки на подставки за
столом. Лакировщик снимает колодку с готовой галошей, быстро и осторожно опускает галошу в лак, рукою обмазывает галошу до самого бордюра, стараясь не запачкать колодку, и так же быстро вставляет ее опять на шпенек рамки. Приятно пахнет скипидаром.
Дверь, очень скромная на вид, обитая железом, вела со двора в комнату с побуревшими от сырости, исписанными углем стенами и освещенную узким окном с
железною решеткой, затем налево была другая комната, побольше и почище, с чугунною печью и двумя
столами, но тоже с острожным окном: это — контора, и уж отсюда узкая каменная лестница вела во второй этаж, где находилось главное помещение.
Если ночь была лунная, на
стол и на пол падали чёрные полоски теней от
железной решётки за окном.
А на
столе лежала большая рыжая книга в кожаном переплете с
железными застёжками…
На одном
столе стоял круглый, китайского фарфора, конфетный прибор, на круглом же
железном подносе, раззолоченном и раскрашенном яркими цветами; прибор состоял из каких-то продолговатых ящичков с крышками, плотно вставляющихся в фарфоровые же перегородки; в каждом ящичке было варенье: малиновое, клубничное, вишневое, смородинное трех сортов и костяничное, а в середине прибора, в круглом, как бы небольшом соуснике, помещался сухой розовый цвет.
Пол и стены были устланы коврами, окна завешены драпировками, на
столе, за которым работал Головинский, появились дорогие безделушки, он даже не забыл захватить с собой складной
железной кровати и дорожного погребца с серебряным самоваром.
Стол с бумагами, из которых одна кипа придавлена кирпичом (cigît: [Здесь погребен (фр.).] сын Одиссея, родившийся на острове Итаке, взлелеянный Минервой и Фенелоном и зарезанный в Санкт-Петербурге профессором элоквенции); тут же — великанша-чернилица, надутая, как… (не скажу кто, чтобы гусей не раздразнить), песок в коробочке, сложенной из писчей бумаги, и
железные съемцы по образу адамовых.
Куча
железных винтов, слесарных инструментов, блестящих кофейников и подсвечников была на
столе; пол был засорен медными и
железными опилками.
Возился я целый день, не присел, маковой росинки во рту не было, а приехал домой, не дают отдохнуть — привезли с
железной дороги стрелочника; положил я его на
стол, чтобы ему операцию делать, а он возьми и умри у меня под хлороформом.
Он до сих пор еще жил, как жил некогда студентом, и только нанимал комнату несколько побольше, чем прежде, и то не ради каких-нибудь личных удобств, а потому, что с течением времени у него очень много накопилось книг, которые и надобно было где-нибудь расставить; прочая же обстановка его была совершенно прежняя: та же студенческая
железная кровать, тот же письменный
стол, весь перепачканный чернильными пятнами и изрезанный перочинным ножом; то же вольтеровское кресло для сидения самого хозяина и несколько полусломанных стульев для гостей.
Они подошли к находившемуся недалеко от двери окну, заделанному крепкой и частой
железной решеткой. Каземат представлял собой просторную горницу с койкой, лавкой и
столом. За
столом сидел пленный мурза, облокотившись и положив голову на руки. О чем он думал? О постигшей ли его неудаче, о просторе ли родных степей, а быть может, и об осиротевшей семье, жене и детях?
Вокзал
железной дороги, зала для пассажиров 1-го класса; направо от актеров дверь в виде арки, ведущая в другую залу; прямо стеклянная дверь, за ней видна платформа и вагоны; на середине, поперек комнаты, длинный
стол, на нем приборы, бутылки, канделябры и ваза с цветами.
А в саду под липой, за круглым
столом, сидят, пьют брагу Илья Артамонов, Гаврила Барский, крёстный отец невесты, Помялов и кожевник Житейкин, человек с пустыми глазами, тележник Воропонов; прислонясь к стволу липы, стоит Пётр, тёмные волосы его обильно смазаны маслом и голова кажется
железной, он почтительно слушает беседу старших.
Он лишился чувств, очнулся он в узкой высокой комнате со сводчатым потолком и одним глубоким небольшим окном с
железною решеткою; яркие солнечные лучи освещали скромную обстановку этого незнакомого ему жилища: деревянную скамью, несколько табуретов,
стол, аналой, стоявший в переднем углу под иконостасом со множеством образов, озаренных едва заметным при дневном свете огоньком лампады, и, наконец, деревянную жесткую кровать, на которой он лежал.
Извинился и вышел. Над постелью, крытой белым тканевым одеялом, поблескивал маленький золоченый образок, был привязан к
железному пруту — сразу и не заметишь. В порядке лежали на
столе книги в переплетах и тетради; на толстой, по-видимому, давнишней, оправленной в дерево резине было вырезано ножичком: «Александр Погодин, уч…» — дальше состругано. Так хорошо изучил дом Колесников, а теперь, казалось, что в первый раз попал.